Кожа увлекательное знакомство сусанна беловская

Calaméo - Журнал "Выбирай. Белгород" № ( г.)

Об уходе за кожей. Сусанна Беловская «Кожа: увлекательное знакомство». Сусанна Беловская «Косметика, которая ничего не скрывает или как. Тем важнее ныне становится задача знакомства со славянской одежда эта изготовлялась наружу кожей и внутрь мехом, мягко прилегавшим к телу и уст как бы невольно, случайно, в жару живого, увлекательного разговора. столетии ее отстаивали многочисленные исследователи: А. Беловский, . Есть много способов знакомства с неизвестной областью. но обнаружил 13 переплетенных в кожу кодексов, написанных на папирусе, размером Нет сомнения, что отдельная увлекательная работа по археологии предметов, .. («Красная Церковь» в Пловдивском округе (); Беловская базилика.

Если в авторском предисловии есть отдельное предуведомление: Отличная книга, давно правда читал, но сюжет весьма динамичный и захватывающий! Так и хочется в качестве эпиграфа привести из Маяковского: Грустно до слез, смешно до колик Классический рецепт написания альтернативки - смотрим, кто у нас сегодня враг, лезем в прошлое и начинаем по нему топтаться. Постепенно диких чеченов в литературе сменили грузины-"грызуны", потом пришла очередь украинцам превратиться из вечно недоумкуватых хохлов в страшных бЕндеровцев: Всякие поляки и прибалты держатся на одном и том же не слишком высоком уровне мерзости - видимо, потому что европейцы, на них перо не поднимается: Откровенно говоря, мысли были - что в связи с томосом должно быть написано нечто Но - нашелся смельчак, который перетряс "еллинских попов" в XV веке, и показал всю не то что еретичность - а прям-таки сатанизм константинопольских священников, которые и спать не лягут, пока пару козней всему христианству, а паче России не сотворят - например, создадут киевскую митрополию: Правда, это все плавно перетекло в легкое пока еще не отрицание, но уж как минимум порицание православия вообще и примирение, если не восхваление католицизма.

Он его в буквальном смысле задушил в объятиях. То есть и подвиг его был напрасен, и — здесь возникает подспудный, особенно важный второй смысл рассказа — есть люди, решительно не рожденные делать добро: Заметим отличное описание фосфоресцирующего августовского моря, данного глазами двух героев: Далее Гаврила ностальгически вспоминает деревню, Челкаш разжалоблен этим и дает ему больше, чем обещал.

Гаврила на радостях признается, что хотел ночью вообще порешить Челкаша, чтобы отобрать у него все: Гаврилу жалко — распустил губы, связался младенец с чертом; Челкаш предстает жестоким и циничным преступником.

Видя, однако, как убивается Гаврила за отнятые деньги, Челкаш бросает ему всю выручку: Он поворачивается и уходит. Раздавленный и оскорбленный Гаврила вслед ему бросает тяжелый камень, попадает в голову рана, судя по описанию, серьезная. Четвертый, однако, еще сильней: Деньги ни на минуту не ускользают от авторского внимания: Челкаш берет себе одну радужную бумажку четвертнойпрочее же всучивает Гавриле.

Горький последовательно проходит мимо трех мелодраматических финалов, подводя читателя к четвертому — более прозаическому, но и неожиданному, и достоверному; за обоими героями сохраняется правота, каждый использовал свой шанс на благородство, однако моральная победа, безусловно, за Челкашом: Что образцом морали оказывается именно вор — позиция принципиальная: Отметим важную черту Горького: Горький считал физический труд проклятием человека и называл лицемерием любую попытку опоэтизировать его как и страдание: К крестьянству, занятому этим непосильным трудом постоянно, он относился недоверчиво, не без оснований считал крестьянский быт зверским, крестьянскую мораль — бесчеловечной, а Россию как страну преимущественно сельскую всегда подозревал в избыточной жестокости.

Правда, новелл у Горького в это время все меньше: Повести Горького малоудачны в большинстве своем, поскольку представляют собою цепь хаотически нанизанных эпизодов, без внятного сквозного сюжета: Людей много, от них тесно, и все они здесь — непонятно.

К сектантам Горький относился с глубоким интересом и, пожалуй, с любовью: Такой Бог, хотя бы и рукотворный, вызвал бешенство Ленина, который ненавидел религию глубокой личной ненавистью последовательного материалиста, верящего только в классовую мораль и идеологические закономерности; это нормальная ненависть плоскости к объему. Они были друг другу необходимы: Правда, иногда удается ему пейзаж — но чаще бурный и мрачный, нежели идиллический: Любовь к сектантам и сектантству — творческой, артистической, народной вере — сохранилась у Горького до старости: Эта черта — любовь к материальной культуре, сбережение ее — отличает интеллигентов в первом поколении и порой выглядит отталкивающей, но в случае Горького оказалась спасительной для множества усадеб, дворцов и прочих культурных памятников, которые он защищал от варварского разорения.

И при советской власти, после возвращения из эмиграции, он многое сделал для того, чтобы большевистская культура постепенно отбросила классовый подход и научилась ценить богатства мирового духа вне зависимости от того, процветал или бедствовал их создатель. Создавая бесчисленные издательства и книжные серии, Горький своего добился: Культура — единственный путь к сверхчеловечности, как понимал ее Горький в конце жизни; она же казалась ему и главной альтернативной фашизации Европы, в которой он — не без оснований — видел главную угрозу столетия.

Истории Великой депрессии

Что до его собственно художественных способностей — в их оценке критики традиционно расходятся, причем значительный диапазон наблюдается иногда в писаниях одного и того же автора: Чуковский то издевался над Горьким, замечая, что все его тексты словно разграфлены на две половины слева ужи, справа соколыто восхищался точностью и богатством деталей, скупостью и выпуклостью письма.

Несколько вещей, однако, остаются бесспорными: Горький — мастер динамичного сюжета, замечательный портретист, способный несколькими штрихами изобразить героя точней и убедительней, чем умели в большинстве своем его современники. Сложней обстоит дело с диалогом — речь большинства героев Горького похожа на его авторскую, с изобилием тире и сильных, пафосных выражений; даже Толстой у него смахивает на Горького, хотя слышен за авторским баском и суховатый, дробный, язвительный толстовский говорок.

Все это не означает, что идеи Горького следует принимать как руководство к действию. Их надо принимать к сведению — и особенно во времена, когда скотское состояние объявляется единственно достойным, а любая попытка переустройства мира, по мнению большинства, приводит к колючей и проволоке.

Горький-публицист — отличный писатель для тех, кто утратил смысл жизни и боится назвать вещи своими именами. На его идеях радикального переустройства жизни выросли отнюдь не последние русские писатели, одинаково далекие и от христианской, и от атеистической традиции: Условимся, что речь у нас не о программе, а о самообразовании, выборе для личного пользования; Горький — писатель полезный, в том смысле, что учит — как всегда и мечтал — деятельному отношению к жизни. Проповедь терпения он яростно отвергал как вредную в российских условиях.

Горький мастерски вызывает отвращение, презрение, здоровую злобу — разумеется, у читателя, который вообще способен выдержать такую концентрацию ужасного. Это писатель не для слабонервных, но тем, кто через него прорвется, он способен дать мощный заряд силы, а пожалуй что и надежды: Впрочем, я посоветовал бы и ее — не ради легенд о Данко и Ларре, а ради исповеди самой старухи, парадоксально сочетающей в себе и гордыню Ларры, и альтруизм Данко.

Лишен Горький и толстовского дара параллельного развертывания нескольких сюжетов — сюжет всегда один, прямой, как дерево, и крутится вокруг протагониста. Горькому до такого многоголосия далеко — он прирожденный новеллист, и потому романы его стоит читать лишь тому, кто прицельно интересуется историей русской литературы или особенностями провинциальной как правило, приволжской русской жизни рубежа веков.

Самгин никак не убивался. Вероятно, самая сексуальная героиня русской прозы — Лидия, хотя недурна и Алина Телепнева. Зачем на этом фиксироваться, на это смотреть?! Однако проповедь Луки, по мысли Горького, никуда не годится, и он противопоставляет ему Сатина — падшего ангела, просвещенного Челкаша. Сама эта схема сегодня мало кого волнует, но она продуцирует несколько сильных драматургических ходов; мастерство Горького-драматурга здесь особенно очевидно — между Лукой и Сатиным происходит в пьесе всего один незначащий обмен репликами; главные оппоненты не разговаривают, не спорят, практически не пересекаются, спор их — заочный.

Вычитывать в этой вещи классовые мотивы — насчет обреченности российского уклада, насчет революционных перемен и. Разумеется, Горький — писатель не для всех, и более того, для немногих. Эти три странички гарантировали бы Горькому бессмертие, даже если бы он не написал ничего другого. Впрочем, учитывая цикличность русской истории, полное их утихание ему тоже не грозит. Поднесли вино в столовой ложке, Луначарский брезгливо отказался: Пока искали бокал, он и умер, перед самой смертью сказав: В детстве, при первом чтении розенелевских мемуаров, мне этот эпизод казался свидетельством невыносимого позерства, теперь не.

Правильно он все сделал. Жест — великое дело, позерство на одре — высшая форма презрения к гибели, завет наследникам, почти подвиг. Тома его лекций, предисловий, речей и пьес читать неловко, почти все осталось в своем времени, если и мелькнет точная и нестандартная мысль, то немедленно исчезает под ворохом мишуры. Трескотня, склонность к эффектным и поверхностным обобщениям, упоение яркой фразой — все это мгновенно узнаваемые приметы его стиля. И все-таки при всех этих закидонах, при несомненной ораторской монотонности и страсти к дешевым эффектам, он был лучшим советским министром культуры и просвещения, идеальным наркомпросом.

Кожа- увлекательное знакомство

Вообще только ленивый из числа художников не прохаживался по нему, что в глаза, что за глаза; он все терпел. И при этом отнюдь не был рохлей, линию свою гнул железно, не боялся ставить на место того же Маяка, и бешеные, срывавшиеся на крик споры не мешали им дружески играть на бильярде, причем Луначарский героически старался, хотя играл классом ниже.

Маяковский входил в пятерку лучших бильярдистов Москвы. Но срезать умел не хуже Маяка, шутки которого часто портит грубость. Луначарский на одном из диспутов: Это, вообще говоря, хамство, хоть и эффектное. Допустим, во время пресловутых диспутов с Введенским, послуживших поводом для дюжины анекдотов типа: Введенский произносит коронную фразу: Но, сравнивая меня с обезьяной, каждый скажет: А сравнивая вас с Богом?

Введение в славянскую филологию (fb2)

Разговоры о его графоманстве давно набили оскомину, но, по-моему, лучше министр культуры, пишущий графоманские пьесы, нежели не пишущий никаких. Есть что-то провиденциальное, промыслительное, как сказал бы поп, в том, что первым советским министром культуры и просвещения был человек со всеми писательскими комплексами самолюбованием, мнительностью, болезненным вниманием к чужим слабостямно без большого писательского таланта.

В силу комплексов он хорошо понимал художников; в силу малой одаренности от его перехода на административную работу ни драматургия, ни критика не пострадали.

Понимая свою высокопарность и часто моветонность, он не щадил и чужой. Потом почти все отмечали его способность часами говорить без подготовки на любую тему: Министр просвещения обязан уметь без подготовки сказать красивую речь. Риторика — не последняя наука для государственного деятеля.

Луначарский, кстати, не боялся спорить с Лениным, ни в десятые, ни позже. Он любил публичные дискуссии, диспуты, симпосионы — чем выгодно отличался от всех будущих советских и российских начальников просвещения и культуры. Вообразите публичный диспут Демичева, да хоть бы и Сидорова, да хоть бы и Губенко, с кем бы то ни было! По стилистике, вероятно, к нему ближе всего Швыдкой, недаром оба люди театральные и отлично понимают бесперспективность директив применительно к актерам и прочим сукиным детям.

Остальные предпочитали от дебатов воздерживаться, полагая, что знают единственно верные ответы. Не зря у Радзинского в одном рассказе на дом к скульптору является комиссия принимать проект мемориала, осматривает скорбную Родину-мать, открывшую рот в беззвучном крике, и спрашивает: Звали, звали, как без.

Бывало, издевались над ним, но потом отчаянно ностальгировали, ибо он был министром, которого не боялись. Всех боялись, а его. Он был, конечно, никакой не начальник.

Все знали его слабости: Ирония понятна, чего там, но несимпатична; Владислав наш Фелицианович вообще был мастер подмечать за другими мелкие и смешные черты и выглядеть на таком фоне довольно-таки демонически: Но вопрос о моральном праве на изысканное высокомерие остается открытым: Луначарский не ангел и не демон, но человек в XX веке был куда большей редкостью.

Он, само собой, фигура в высшей степени уязвимая, особенно с точки зрения хорошего тона, но и обаятельная, хотя бы по отсутствию претензий. Он отлично понимал уровень своих сочинений и не претендовал на роль арбитра вкуса.

Кожа- увлекательное знакомство | Блог NSP

Иногда мне кажется, что он сознательно подставлялся всеми этими декламациями, драматическими опытами и громокипящими статьями. Мог бы руководить культурой, как Троцкий армией: Воли-то ему хватало — вспомним, как он осадил футуристов, когда они попытались отменить все дореволюционное и вообще дофутуристическое искусство.

Но он понимал, что палкой в искусстве многого не добьешься, и способность быть смешным, нелепым и уязвимым обеспечивала ему куда больший авторитет, чем Троцкому его хваленая сталь в голосе. Правда и то, что, по замечанию Чуковского, он обожал подписывать, выписывать, направлять, вообще распоряжаться; чувство восхищения собственной внезапной значимостью было ему в высшей степени знакомо.

Он, по его признанию в одном из писем жене, никогда толком не верил, что большевики возьмут власть и безнаказанно удержат ее долее трех дней; однако взяли! Что до любви к подписаниям, распоряжениям и рекомендательным письмам — это он так играл.

Культура при нем была в значительной степени игровой стихией. Недаром его любимым прозаиком был Франс, мастер иронической дистанции; не нужно думать, что Луначарский был глуп.

В его тактике было много юродства, что, вероятно, и позволило ему умереть своей смертью. Хотя кто знает, что было бы, доживи он до Большого террора. Ленинская любовь могла не спасти. Правда, он со своим хваленым легкомыслием мог бы и подать голос против махины, и тут уж результат был непредсказуем: Вспоминая тех, кто не дожил до года, мы говорим о везении, но не допускаем мысли, что кое-что могли бы переломить и. Луначарский был конформист. Очень может быть, что Горький во второй редакции очерка о Ленине кое-что присочинял, чтобы защитить тех, кто нуждался в защите: Луначарский переживал не лучшие времена, и отношение Ленина к нему в этом втором варианте стало не в пример теплей.

Но Ленин действительно делал исключение для него и отчасти для Горькоговыделяя их из каприйской школы и признавая небезнадежными. А все потому, что Ленину — цельному, законченному, монолитному — нравились цельные натуры, и Луначарский в самом деле беспримесный идеалист эпохи раннего русского марксизма.

Луначарский иногда напускал на себя вид броненосца и громовержца, но легкомыслия было не спрятать. Ленину нравились не те, кто думал по-ленински, а те, кому он мог доверять. За это — и тоже за абсолютную цельность характера — он любил Мартова; за масштаб личности прощал несогласия. Луначарского нельзя было заподозрить в двуличии: Но и сек — отечески, без обычной злобы; он понимал, что эстетские крайности наркомпроса не мешают ему быть преданнейшим сторонником Ленина среди всей большевистской когорты.

Недаром его ненавидел Сталин, враг цельных людей, подозревавший их в самом страшном — в неготовности ломаться и гнуться. Луначарский в самом деле ни в чем не изменился, не превратился в советского чиновника, не сделался держимордой, не выучился топать ногами на писателей и учить кинематографистов строить кадр. Стиль Луначарского мог быть фальшив, напыщен, смешон, но никогда не был административен.

Это, может быть, в метафизическом отношении не очень хорошо, даже и в нравственном сомнительно. Но для тех, кого он спас, метафизика и хороший вкус были не важней и не актуальней обычного гуманизма. Того самого милосердия, которого было тогда очень мало. Главное же, он явил миру принципиально новый тип политика: А что натворил много ерунды, так ведь девяносто процентов литературы Серебряного века были макулатурой и пошлостью, но очарования это не отменяет.

Он был отправлен в почетную ссылку и умер, ни в чем не раскаиваясь, все так же заботясь только о том, чтобы это хорошо выглядело.

Высшая добродетель легкомысленных позеров — презрение к смерти. Нам бы сегодня хоть одного такого министра, но для этого нужен как минимум опыт Серебряного века. Плюс то редчайшее сочетание самоубийственности и жизнеспособности, легкомыслия и бронебойности, таланта и моветонности, которое, боюсь, не повторяется на земле дважды. Там сказаны многие ключевые слова: Всем этим, однако, советскость не исчерпывается — это вещи скорее вторичные и, так сказать, производные. Несколько ближе к делу — многократные упоминания разных авторов о фольклорности Ахматовой: Не зря ее снова начали печатать в сороковом.

Иной вопрос — что заставило расправляться с ней в сорок шестом? Думаю, дело не только в том, что культ Ахматовой созидался по преимуществу истеричками, воспевавшими ее с аханьем и придыханием, а потому вызывающими естественное желание несколько снизить навязчивый пафос. Наиболее откровенно в этом смысле одно из лучших стихотворений дореволюционной Ахматовой: Я любимого нигде не встретила: Столько стран прошла напрасно.

И, вернувшись, я Отцу ответила: Нежило мне тело море синее, Звонко, звонко пели птицы томные. А в родной стране от ласки инея Поседели сразу косы темные. Там в глухих скитах монахи молятся Длинными молитвами, искусными… Знаю я, когда земля расколется, Поглядишь ты вниз очами грустными.

Можно, конечно, объяснить эту ситуацию завышенными требованиями лирической героини — ишь, все тебе мало, а между тем не последние люди сходили по тебе с ума.