Знакомства в белой калитве елисеев сергей

уЕТЗЕК нЙИБКМПЧЙЮ уФЕРОСЛ-лТБЧЮЙОУЛЙК. тПУУЙС РПД ЧМБУФША ГБТЕК

Как пастырь идет впереди стада и ведет его, так и пастыри в Церкви Ведь белый священник-духовник, появившийся в России, когда не было как живые, подобно тому как и Елисеев мертвец ожил, когда коснулся его сухих костей. .. Так, отставной генерал-майор Сергей Иванович Мосолов во время. Copyright Елисеев Анатолий Викторович ([email protected]); Размещен: повернулся и отправился в "Белый дом" - городское отделение зелени, Волга и полузатопленная колокольня калязинской церкви. Развитие и отбор - вот путь от знакомства к настоящей дружбе через. Наташа Елисеева. Место проживания - г. Белая Калитва (Белокалитвинский район), Россия. получила открытку от сергея елисеева. Класс0.

Соки", который в моей памяти всегда был закрыт, дальше атракционы с обязательными каруселью и качелями. А за ними Ленинский садик.

Новая территория начиналась от летнего кинотеатра, предела детско-подростковых мечтаний. Даже, когда вход в парк был платный в субботу и воскресение вечером? Правда, забор не мешал слушать, фильмы шли известные, было их не так уж много и отсутствие изображения с успехом заменяло воображение. Поэтому по вечерам около забора кинотеатра собиралась целая толпа ребятишек. Гвоздем программы были песни из кинофильмов, на такие фильмы у забора собирались и парни постарше.

Он щас скажет - "Извините! Успех этого более, чем среднего фильма поставленного по весьма средней книге был просто невероятным - может быть сказалось то, что в фильме очень хорошие и очень красивые актеры, на фоне псевдо-зарубежных, но все же весьма роскошных бакинских пейзажей, разыгрывали пусть пошленькую, но такую не нашу историю. После этого фильма любая более или менее смазливая девочка в Орехове получала прозвище нет скорее звание Гутиере, а парень - конечно Ихтиандра здоровое классовое самосознание не позволяло присваивать кому-нибудь звание злодея и эксплуататора Зурите.

Ещё летний кинотеатр врезался в память плакатом-карикатурой. Плакат висел на дощатой трехметровой стене, и изображал гнусную парочку стиляг - вы помните, что это такое? На заднем плане, из-за угла, откуда же ещё высовывался упитанный "дядя Сэм" кто же ещё с пластинкой на которой было написано "Рок-н-ролл" по-моему это было написано по-русски. Пляской этой безобразной, Моде служат буржуазной" - гласила подпись на плакате.

Ожидаемого действия лично на меня плакат не производил - скорее наоборот. В глубине "новых территорий" был построен детский городок, а дальше располагался небольшой пруд с лодочной станцией и островом посередине, на котором росло несколько деревьев и была зачем-то поставлена совершенно недоступная людям лавочка.

Этот пруд носил странное, как и почти всё в Городе имя "Димпер" и был известен тем, что по непроверенным слухам по вечерам в кустах за ним та-а-а-кое творилось Проверить правильность слухов я так и не удосужился, поэтому добавить к сказанному мне абсолютно нечего. Но пора покинуть парк и осмотреть другие достопримечательности Ленинской. Самой своеобразной была её центральная часть - между вокзалом и нашей казармой. Эта часть сохраняла тогда облик провинциального, но не стыдящегося своей провинциальности города.

Так же как люди держат на подоконниках горшки с геранью - символом мещанства - не догадываясь или не желая догадываться, к какому классу они относят себя этим, так и мой Город не спешил расстаться со своим прошлым. Почти вся "историческая" часть Ленинской сохранилась в относительной неприкосновенности с тех времен, когда она называлась Никольской и была не просто центральной, но и торговой. Застроена она была тогда двухэтажными домами, кирпичными внизу с деревянным верхом.

Нижний этаж, как правило был отдан под лавки, а в моё время - магазины, наверху когда-то жили купеческие семьи, а в моё время нашли приют различные конторы, библиотеки, склады. Некоторые магазины, как говорила мне моя бабушка, сохранили свою ориентацию еще с дореволюционных времен, другие её поменяли - почему-то трудно представить на Никольской улице магазин "Культтовары" или "Раймаг", если конечно, там не торговали предметами религиозного обихода.

Названия многих магазинов сохранились бог знает с каких времен, например что означало название "Москательные товары"? Я думаю, что оно пришло из таких исторических глубин, что потеряло свое основное значение и стало просто символом непонятного.

Вообще в Городе было много загадочных названий, из которых мне больше всего нравилось "Мелкорозничная торговля". Розничная, да вдобавок еще и мелкая, это переводило торговлю во что-то совсем неосязаемое. Вы не против совершить небольшую прогулку по Ленинской торговой? Начнем, конечно же от Казармы моей родной казармы, поэтому и пишу с заглавной буквы. Выйдем вместе из парадного и сразу повернем направо. Вдоль низенькой чугунной ограды садика Дзержинского до пересечения с уходящей направо, на Новый мост улицей Либнехта был еще Старый мост, недалеко от Двора Стачки.

На углу, на другой стороне Либнехта первая достопримечательность - продовольственный магазин, "Девятый". Его именно так и называют, без добавления слова "магазин", купил в Девятом, пошёл в Девятый, около Девятого В Девятом отоваривалось население нашей казармы, поэтому хорошо помню его интерьер.

Длинное помещение, у входа кассиршы в стеклянных аквариумах, направо - стелянные прилавки в форме буквы Г, разделенные на секции с нехитрым ассортиментом продуктов. Дальше вдоль Ленинской месиво маленьких маагзинчиков, парикмахерская. Дойдя до конца Ленинского садика, улица изгибается направо и устремляется к железнодорожному вокзалу, промахивается и оставив вокзал в стороне, исчезает в подобии бульвара, а добравшись до остатков Ореховского храма, антирелигиозной деятельностью большевиков превращенного в автобазу, и вовсе становится неширокой просёлочной дорогой, по которой в свое время отправятся на ореховское кладбище большинство моих родных.

Пока же почти все они еще пребывают в добром здравии, а мы перейдём на другую сторону Ленинской, где рядом с общественным туалетом - центром вселенной, стоит неприметное двухэтажное здание - ШРМ, вечерняя Школа Рабочей Молодёжи, где моя бабушка, еще совсем не старая, даже моложе, чем я сейчас, преподает географию. Дальше по улице - огромный как казалось тогда гастроном с личным именем "Серый".

Там мы, школьники, впервые вкусили божественный напиток "Молочный коктейль" - нехитрую взбитую смесь молока, мороженного и сиропа. В большом доме, построенным в тридцатых годах? Живут там вполне легендарные личности, как например полный кавалер ордена Славы капитан Виктор Иванов, вечно пьяный, огромный, наводящий страх на ореховских хулиганов своим не слишком адекватным поведением.

Помню, как, во время какой-то особенно жестокой драки на катке "Динамо", когда в ход уже пошли ножи, он танком вошёл в центр свалки и стал расшвыривать дерущихся, как котят, бил их по сусалам налево и направо. Грозные Меркины и Белкины, коноводы шпаны, лишь скулили вытирая окровавленные носы: Мы же просто так А "дядя Витя" не удостаивая их ответом, повернулся и отправился в "Белый дом" - городское отделение милиции по-соседству так каток и получил название "Динамо"где его ждал очередной стакан чего-то.

В одной квартире с моим приятелем, сыном милиционера, Толей Петренко о нем я расскажу позже живет доморощенный Пинкертон, известный на все Орехово опер-уполномоченный Потёмкин. После напряженного рабочего дня он часто приходил домой мертвецки пьяный и падал навзничь в коммунальной кухне.

Однажды мы с Толей вытащили у дяди Коли по-моему так звали ореховского броненосца из кобуры его табельное оружие. Слава богу, мы не знали, как с пистолетом обращаться и, попугав друг друга, так же осторожно положили его обратно. Дальше по улице - Дом Колхозника и препаршивейшая столовая, далее здание районного банка, на который, как рассказывает местная молва, в самом конце войны было совершено вооруженное нападение.

Что случилось с нападавшими, каждый сказитель рассказывал по-своему: Пессимисты же утверждали, что все это вздор и всех нападавших перестреляли тут же возле банка.

Так и видится фигура "дяди Вити" Иванова, который поливает бандитов свинцовым дождем из многочисленных револьверов "Так они и денег не взяли, банк-то был пуст! Стоя на ступенях банка, окинем взором другую сторону улицы - магазинчики, еще одна парикмажерская, маленький выставочный зал, пирожковая, около нее можно свернуть и дворами пройти к моей первой школе, но мы отправимся.

Миновав банк Ленинская снова становится торговой. Дальше - монументальный "Раймаг" о котором ничего, кроме названия, в памяти не сохралилось. На самом подходе к вокзалу, вон он, впереди - поворот налево, два магазина. Табачный - я уже начал тайком покуривать, но запах табачного дыма ничто по сравнению с запахом открытой пачки сигарет. Албанские сигареты "Звезда" и "Даймонт" с всадником на картинке, "Пчелка" - болгарские "трижды обеспыленные, соусированные и ароматизированные" как уверяла надпись на пачке.

Другой магазин - "Рыба", даже на расстоянии, даже без вывески узнаваем по тошнотворному запаху. Внутри, кажется, пахнет даже меньше. Там внутри в огромных темных бочках, в жирном рассоле едва виднеются черные спины селедок других пород рыб что-то не видно и продавцы в блестящих фартуках черпаками выхватывают их из бочечных пучин и шлепают на весы, на коричневую, моментально промокающую жиром бумагу.

Справа загадочный "Железнодорожный магазин", а за ним деревянное двух-этажное здание гостиницы, где живут таинственные "командировочные", а к ним по вечерам ходят ореховские девицы сомнительного поведения. Из нашей казармы тоже ходят две: Я вышел посмотреть, не идут ли.

Была одна из тех волшебных петербургских ночей, которые принадлежат к числу величайших красот нашей столицы. Вечерняя и утренняя заря, казалось, целовались в бледном, беззвездном небе, с которого струились потоки нежного, розоватого, фантастического света; а легкие, золотистые облака медленно плавали в атмосфере поразительной прозрачности. Как любил я прежде эти белые ночи, когда, бывало, один в маленькой душегубке, с двуперым веслом в руках, скользишь посредине величавой Невы, точно вися в пространстве между необъятным сводом неба и бездонной глубиной другого свода, отражавшегося в черной поверхности реки.

Зато как же возненавидел я потом эти предательские, жандармские ночи! Невозможно было оставаться на улице, так как я мог привлечь к себе внимание какого-нибудь случайного шпиона или околоточного, обходящего свой участок, - перспектива не особенно приятная в подобную ночь. Нетерпение мое росло с минуты на минуту. Но когда наконец пробило двенадцать часов и все еще никого не было, я начал испытывать настоящую пытку, известную только русскому революционеру, который, отпуская даже на самое короткое время друга, брата, жену, не может быть уверен, что не расстался с ними навсегда.

Воображение начало уже рисовать мне самые мрачные картины, как вдруг, спустя минут десять после полуночи, раздался стук отпираемой калитки, за которым послышались шаги на моей лестнице. Я тотчас узнал Стефановича. При аресте с него был снят портрет, как это делается со всеми политическими заключенными. После побега его карточки были розданы агентам полиции, которым было поручено искать его, и понятно, что некоторые из них попали в наши руки.

Без всяких слов я бросился к нему на шею и сжал его в своих объятиях. Затем, горячо поблагодарив приятеля, я ввел Стефановича в комнату, не спуская с него любящего взгляда. Я едва верил своим глазам. Мы считали его безвозвратно погибшим.

Петля палача была уже накинута ему на шею. И вдруг этот человек стоит тут как ни в чем не бывало, жив, бодр, снова готовый к борьбе и деятельности. Вышло как-то само собой, что мы сразу стали говорить друг с другом на "ты", как старинные приятели. Мы вспомнили о наших прежних сношениях. Он не рассчитывал встретиться со мной в Петербурге, так как в провинции ему передавали, что я был еще в Женеве. Знакомый уже с подробностями его побега, я спросил его, каким образом ему удалось благополучно пробраться сквозь стаи шпионов, переполнявших все станции.

Он улыбнулся и тотчас стал рассказывать. А я все смотрел на него, на этого страшного человека, который, не смущаясь ничем и только благодаря своей несокрушимой энергии, сумел сделаться безусловным властелином целых тысяч этих упорных, подозрительных крестьян и легко мог бы очутиться во главе грозного восстания. Он был среднего роста, худой, с впалой грудью и узкими плечами; физически он, должно быть, был очень слаб. Мне не приходилось встречать человека более некрасивого; но это некрасивое лицо было привлекательно.

В его серых глазах сверкал ум, а в улыбке было что-то лукавое и тонко насмешливое, как и в характере украинского народа, к которому он принадлежит. Рассказывая о какой-нибудь удачной хитрости, придуманной с целью сбить с толку полицию, он смеялся от всей души, обнаруживая при этом два ряда прекрасных зубов, белых, как слоновая кость.

Вся его наружность, с этим морщинистым лбом и холодным, твердым взглядом, выражала решимость и непоколебимое самообладание.

Наташа Елисеева

Я заметил, что в разговоре он вовсе не прибегал к жестикуляции. Мы говорили об общих друзьях, которых он посетил по дороге, о проектах, с которыми он прибыл в Петербург, и о многом другом. Нельзя было не изумляться трезвости его суждений по разным вопросам, которые он рассматривал всегда с очень оригинальной и практической точки зрения, в особенности же - его знанью людей: Заря давно уже занялась, когда мы прекратили наконец нашу беседу и устроились кое-как на ночлег.

III Стефанович пробыл в Петербурге целый месяц. Мы часто видались друг с другом, и я имел полную возможность хорошо познакомиться с ним; а узнать его - значило полюбить. Это натура оригинальная и чрезвычайно сложная. Он, несомненно, человек большого природного ума и редкой силы характера.

При благоприятных обстоятельствах такие люди делаются творцами истории. Он обладает в высшей степени редкой способностью управлять массами, что обнаружилось в Чигиринском деле. Но он не из тех, которые неуклонно идут к цели, подобно пушечному ядру, опрокидывая и сокрушая все на пути. Нет, он предпочитает действовать скрытно, он уступает, когда это нужно, но с тем, чтоб при первом удобном случае наверстать. Некоторые считают Стефановича коварным. Это едва ли справедливо. Он хитрит только в "политике".

В личных отношениях, с друзьями он прост, искрен и прямодушен. Вообще это человек чрезвычайно сдержанный, вполне замкнутый в себе. Говорит он мало, на собраниях -. Слушает обыкновенно с низко опущенной, точно во сне, головой.

В теоретические препирательства он никогда не вступает, относясь к ним с величайшим презрением, и если ему приходится присутствовать при чтении какой-нибудь "программы" или "объяснительной записки", то он нередко буквально засыпает, о чем свидетельствует его громкий храп. Это исключительно человек дела, но не дела в узком смысле этого слова, подобно людям, которые ни минуты не могут оставаться без какой-нибудь работы. Это человек широких планов, лучший тип организатора, какого я когда-либо встречал.

Его ясный и необычайно практичный ум, твердый и осторожный характер, знание людей и уменье обращаться с ними делают его особенно пригодным для этой трудной роли. Большой скептик по отношению к людям, он в то же время способен на дружбу, граничащую с обожанием.

Самым близким его приятелем был Л. Они всегда жили неразлучно, исключая моментов, когда этому мешали "дела". В таких случаях они ежедневно обменивались длинными письмами, которые они сохраняли, ревниво оберегая их от всякого постороннего взора и тем давая повод к постоянным шуткам на свой счет со стороны товарищей. Несмотря на все превратности жизни, Стефанович никогда не порывал связей со своим отцом, старым деревенским священником, что было довольно опасно в положении человека, из-за которого целые города переворачивались вверх дном, если только полиция подозревала там его присутствие.

Он очень любит и почитает своего отца и часто говорит о нем, с особенным удовольствием сообщая анекдоты из его жизни и цитируя отрывки из его писем, обнаруживающих его твердый, непосредственный ум и честное, прямое сердце. Арестованный в марте года и сосланный в Сибирь, он с тех пор живет там постоянно. В нем нет ничего конспираторского. Он человек простой, душа нараспашку, веселый собеседник и бесподобный рассказчик. Его вольная, богатая речь, пересыпанная образами и сравнениями, блещет всеми сокровищами русского народного языка, которым он владеет с изумительным, крыловским мастерством.

Он едва ли не лучший из наших народных пропагандистов. Манера говорить и вести пропаганду у него своеобразная, совершенно неподражаемая. Это не страстная, вдохновенная проповедь Брешковской, не сократический, неотразимый метод Михаила Куприянова, гениального юноши, умершего в тюрьме 19 лет от роду.

Клеменц ведет свою пропаганду всю в шутках. Он смеется и заставляет хвататься за животы слушающих его мужиков, старых и малых, несмотря на всю их обычную невозмутимость.

Однако он всегда ухитрится вложить в свою шутку какую-нибудь серьезную мысль, которая так и засядет гвоздем им в головы. Редко кому удавалось вербовать столько приверженцев из среды крестьян и городских рабочих. Речи, которые ему случалось произносить иногда в каком-нибудь кабачке, выходили настоящими перлами искусства. Помню, как, отправляясь, бывало, с ним в поход по деревням, я часто по целым часам не решался вмешаться и прервать неисчерпаемый поток его блестящих импровизаций и, забыв про пропаганду, отдавался весь эстетическому наслаждению слушателя.

Красавцем Клеменца никак нельзя назвать. Но лицо его одно их тех, на которые достаточно взглянуть раз, чтобы оно навсегда осталось в памяти. Верхняя его часть с широким лбом философа, с живыми карими глазами, мягкими и вдумчивыми, в которых вспыхивают по временам искры сдержанного смеха, изобличает в нем европейца в полном смысле этого слова.

Но по нижней части лица его можно принять за калмыка, киргиза, башкира, за кого угодно, только не представителя кавказской расы.

Не то чтобы в нем было что-нибудь дикое и безобразное, нет: Что поражает в нем с первого взгляда и придает такой странный характер всей его физиономии - это нос, не поддающийся никакому описанию: Один - это тип искусного организатора; другой - ни разу в своей жизни не создал и не пытался создать ни одного кружка. Один - вечно деятельный, вечно поглощенный широкими планами - был неразборчив в средствах и не прочь бы был побрататься с самим сатаною, если бы только это было ему полезно; другой - полный спокойной, ничем не омрачаемой преданности делу социализма - не признавал компромиссов и никогда не уклонялся от прямого пути ввиду соображений непосредственной выгоды.

Первый был способен повести за собою не только отдельных личностей, но и целые массы на дело, задуманное и решенное им одним; другой никогда не пытался и не желал насиловать чужой воли.

Это было ему просто противно, и если кто-нибудь сам лез к нему под ярмо, то такой человек становился ему невыносим. Несмотря на это, я не знаю никого, кто имел бы такое влияние на окружающих, как Клеменц.

Часто одно его слово полагало конец самым ожесточенным спорам, улаживало разногласия, казавшиеся непримиримыми. Это влияние, которого он никогда не искал, которое рождалось, так сказать, само собой везде, куда бы он ни появлялся, особенно обнаруживалось в личных отношениях.

Я не встречал человека, который возбуждал бы к себе такую страстную привязанность, доходившую до обожания, как Клеменц. Мне случалось перечитывать несколько писем к нему от разных лиц. Не знай я, от кого они были и кому предназначались, я принял бы их за любовные послания.

И эта привязанность была вовсе не мимолетным увлечением, какое способны внушать к себе некоторые блестящие натуры. Такого человека, как он, нельзя забыть.

Кто раз его полюбил, того не охладит уже ни расстояние, ни время. В чем же тайна его единственной в своем роде власти покорять человеческие сердца? Тайна эта в глубине и широте его собственного любвеобильного сердца. Нельзя сказать, чтобы он легко дружился с людьми; напротив, подобно всем глубоко чувствующим натурам, он туг на сближение и очень неохотно открывает свою душу перед посторонним.

Он даже считает себя холодным, черствым, и чувства преданности, которые он возбуждает против своей воли, смущают, угнетают его; он считает себя не способным отвечать на них, и потому они ему кажутся точно чем-то украденным, на что он не имеет никакого права. Однако ни один из его многочисленных друзей не сделал бы ему подобного упрека. Привязанность к нему самому ничуть не влияет на его отношение к людям. Это человек поистине неподкупный.

Зато он не пропустит ни одной симпатичной черты в другом человеке и даже со свойственным его натуре великодушием скорей преувеличит ее цену. Он не имеет привычки смотреть на людей с точки зрения пользы, какую они могут принести партии. Среди своих товарищей-конспираторов он остался человеком. Если он с кем-нибудь сходится, то никогда не делает этого с задней мыслью, подобно большинству заговорщиков, которые принуждены рассматривать людей как возможные полезности для дела.

Поэтому каждый чувствует себя с ним легко и свободно; каждый готов отдать ему всю свою душу и слепо идти по первому его слову, уверенный, что Клеменц всегда будет настороже и первый предупредит в случае малейшей опасности. И вздумай он послать кого-нибудь на самое опасное дело, всякий готов будет идти без минуты колебания, так как раз это сказал Клеменц, то нет никакого сомнения, что дело стоит риска; иначе он не послал.

Но в действительности Клеменц никогда не пользовался этой властью. Сам он охотно шел на всякий риск, но никогда не посылал в опасность другого. Даже в тех маловажных случаях, когда "нелегальный", в сущности, обязан обращаться к помощи посторонних, так как он сам рискует головою, тогда как для человека легального вся опасность ограничивается несколькими днями ареста, даже тут он брал все на себя, не допуская, чтобы другой рисковал из-за него хоть одним волосом с своей головы.

Ни замечания, ни даже упреки самых близких друзей не могли поколебать этой щепетильности и заставить его не играть так легко жизнью, столь дорогой для дела. Вот именно последнего Клеменц ни за что не хотел признать. Он - воплощенная скромность, хотя вы не найдете в нем ни тени того униженного христианского смирения, завещанного нам веками рабства и лицемерия, за которым часто скрывается самое необузданное самомнение.

Клеменц, напротив, человек независимый, гордый своим человеческим достоинством и не способный ни перед кем гнуть голову. В нем скромность является сама. Он искренне и решительно не признает за собой ни одного из тех замечательных свойств, которые приобрели ему столько поклонников. Благодаря какой-то оптической иллюзии, еще не нашедшей себе объяснения в науке, он видит все эти достоинства не в себе, а в своих друзьях.

II Дмитрий Клеменц родился на берегах Волги, где его отец был управляющим одного имения, и все свое детство провел среди первобытного пастушеского населения этих необъятных степей, так прекрасно описанных им в одной из своих юношеских поэм.

Эта привольная жизнь на лоне дикой и величественной природы придала его характеру тот поэтический колорит и выработала в нем ту любовь к опасности и приключениям, которые остались у него и в зрелом возрасте. Впрочем, и его мужество носит тот же оригинальный отпечаток, как и приемы пропаганды.

Он любит опасность не как воин, находящий в ней источник сильных ощущений, но скорее как артист, который спокойно наслаждается ею, особенно смешными ее сторонами.

По-видимому, природа одарила его сердцем, физически не способным испытывать страх. Среди величайшей опасности Клеменц никогда не теряет самообладания.

Он остается совершенно хладнокровным, смеется и шутит как ни в чем не бывало. Этим объясняется его необычайное присутствие духа. Из самых трудных положений он выпутывается с изумительной находчивостью и подчас с таким юмором, который ясно показывает, что он все время нимало не думал об опасности, а только забавлялся некоторыми смешными положениями и моментами. Не раз ему случалось совершать большие неосторожности - не из тщеславия, которого в нем нет и следа, а просто из любви к шутке.

Так, один раз, в начале своей революционной карьеры, скрываясь уже от полиции, хотя и не перейдя еще на "нелегальное положение", он лично отправился к прокурору хлопотать об освобождении на поруки Анатолия Сердюкова. К счастью, прокурор, недавно назначенный на место, ничего не знал о нем, а Клеменц говорил так убедительно, что ему обещали исполнить его просьбу. И если бы не какая-то перемена в ходе следствия по делу Сердюкова, то мы имели бы забавный случай освобождения политического заключенного под поручительство человека, который сам скрывается от полиции.

Подчас он придавал своим затеям характер настоящей комической эпопеи, разрабатывая все мельчайшие подробности с тщательностью истинного артиста. Для примера приведу одну из них: Клеменц отправился туда с подложными документами одного инженера, капитана Штурма, которому будто бы поручено произвести какие-то геологические исследования в Финляндии.

Тотчас по приезде он явился с визитом к губернатору, исправнику и прочим властям под предлогом наведения необходимых справок и, конечно, очаровал их всех до единого. Целую неделю он прожил в Петрозаводске, выделывая, на удивление горожан, всевозможные ученые штуки. Он стал притчею во языцех и любимцем местных обывателей, которые наперерыв друг перед другом устраивали ему обеды и вечера.

Спокойно подготовивши между тем все для побега, он уехал вместе с Тельсиевым, чтобы не подвергать его неудобствам путешествия в одиночку. Совпадение было более чем странное. И, несмотря на это, никому в Петрозаводске и в голову не пришло, чтобы Клеменц был при чем-нибудь в этой истории: Когда год спустя один из его приятелей проезжал через город, исправник, между прочим, обратился к нему с вопросом, не знает ли он некоего капитана Штурма, и, рассказавши множество самых удивительных подробностей, относившихся к пребыванию этого последнего в Петрозаводске, прибавил: Он обещал заехать к нам на обратном пути из Финляндии, да что-то не видно.

Вероятно, он предпочел вернуться морем. Что бы он запел, если бы знал, кто такой был этот капитан Штурм? Клеменц - один из самых сильных умов, бывших в рядах русской революционной партии. Несмотря на деятельное участие в движении и на все превратности нелегальной жизни, он всегда держался на уровне интеллектуального прогресса Западной Европы и, хотя питал особенную склонность к экономическим наукам, никогда не закапывался в них исключительно.

Обладая ненасытной жаждой знаний, он изучал все, не заботясь о том, сможет ли он извлечь из этого непосредственную пользу, или. Я помню, как увлекался он лекциями Гельмгольца, которые посещал в году в бытность свою в Берлине. Мне стоило больших усилий отделаться от его отчетов о них, которыми он наполнял все свои письма ко мне в Петербург. Широта его взглядов нисколько не уступает жажде познаний. Клеменц вовсе не человек партии.

Глубоко убежденный социалист, он отдал народному делу все, что мог: Но он решительно не годен для узких рамок тайного общества. Партия, к которой он принадлежал, никогда не могла стать для него родиной, семьей - одним словом. Он постоянно жил особняком.

В нем нет ни тени партийного самолюбия, которое является одним из самых могущественных стимулов, руководящих конспиратором. Он любит весь мир и не упускает ни одного случая принять участие в его жизни. Так, он писал не только для подпольной прессы, но гораздо больше - для "легальных" петербургских журналов, в которых он сотрудничал под разными псевдонимами, и делал это не только из желания быть более независимым и жить собственным трудом, но еще и потому, что нуждался в более обширной аудитории, чем та, которую могла доставить ему подпольная литература.

Он всегда держался в стороне от "программных" раздоров, так часто разделявших революционную партию на непримиримо враждебные лагери. Полный веры в принципы социализма вообще, он относился в высшей степени скептически к различным средствам, на которые революционеры смотрели в разное время как на универсальные панацеи.

Этот скептицизм парализовал, конечно, его силу в подпольной борьбе, где вследствие незначительности поля действия не может быть особенного разнообразия в средствах; и действительно, как конспиратор Клеменц не имел, собственно, никакого значения. Благодаря своей неотразимой личной обаятельности он привлекал массу приверженцев социалистической партии из среды всех классов общества, особенно же из молодежи.

Но сам он был совершенно не способен вести им привлеченных людей к какой-либо определенной цели; это уже приходилось делать другим. Не скажу, чтоб у него недоставало силы характера, которая делает человека властелином воли. Одно уже магнетическое обаяние его личности представляло неоспоримое доказательство присутствия в нем этой силы.

Умел он также и настоять на своем, когда это было необходимо. Будучи свободен от всякого самолюбия и тщеславия, он обладает редким мужеством выступать против общепризнанных взглядов, когда они кажутся ему неосновательными. В деле Стефановича, которым одно время так увлекались даже в Петербурге, он стоял один в оппозиции с мнением целой партии.

Но у него нет ни той исключительности, ни той душевной черствости, вытекающих из страстной веры, которые так необходимы, когда приходится вести людей почти на верную гибель. Таким образом, в революционном движении Клеменц не сделал и сотой доли того, что мог бы сделать по своим природным дарованиям.

Это блестящий образчик мыслителя, со всеми его достоинствами и недостатками. Здесь-то мне и случилось встретиться с ним, когда он приехал сюда однажды на несколько дней, чтобы вскоре затем исчезнуть, подобно метеору, и в этот раз - уж навсегда Время было не особенно благоприятное для знакомства. Только что был убит среди белого дня на одной из главных площадей столицы генерал Мезенцов, и убийцы скрылись бесследно. Будучи первым фактом подобного рода, это событие произвело очень сильное впечатление как на общество, так и на правительство.

Полиция перевернула вверх дном весь город. Обыскам не было конца, и на улицах людей хватали по малейшему подозрению. Ходили слухи, быть может и преувеличенные, будто в течение первых двух дней арестовано было до тысячи человек.

Нашему брату, "нелегальному", было опасно показываться на улицу, и потому я принужден был подвергнуть себя "карантину" - одной из несноснейших вещей, какие только приходится претерпевать русскому революционеру. Поселившись у одного из наших испытанных друзей, который занимал положение, ставившее его вне всяких подозрений, я должен был все время сидеть в четырех стенах, не показывая носа на улицу даже по вечерам.

Я писал одну маленькую вещицу, а когда писать становилось невмоготу, читал французские романы, чтобы хоть как-нибудь убить время. Изредка меня навещали кое-какие приятели, тронутые моей печальной участью. Я не знал его лично, но много слышал о. Понятно, что мне захотелось повидаться с ним, тем более что это было для меня прекрасным предлогом нарушить мой домашний арест. В сумерки я вышел из дому. Улицы были почти пусты, так как мой приятель жил на окраине города.

Тем не менее нельзя было пренебрегать никакими предосторожностями, и потому я направился сначала в сторону, противоположную той, куда мне нужно было идти. Покруживши немало, я вышел наконец на одну из наиболее оживленных улиц. Первое, что мне там бросилось в глаза, были отряды конных казаков, вооруженных пиками, и целые стаи шпионов, попадавшихся буквально на каждом шагу.

Они то стояли на месте, то прохаживались взад и. Узнать их было чрезвычайно легко. Их натянутый вид, наглые и вместе испуганные взгляды, которые они устремляли в лицо каждому прохожему, - все это были безошибочные признаки для всякого опытного. Но это еще были профессиональные шпионы.

Шпионы "временно исполняющие" выглядели гораздо комичнее. Это были, очевидно, просто переодетые солдаты. Они прогуливались небольшими партиями и, как люди, привыкшие к строю, никак не могли ни стоять, ни ходить врассыпную: Одеты они были очень забавно. Так как трудно было впопыхах добыть для них различные костюмы, то целые отряды были в одинаковых шапках, одинаковых пальто и брюках. Иные понапяливали себе на нос огромные синие очки, надеясь таким образом придать себе вид студентов.

Все это представляло зрелище до такой степени уморительное, что трудно было удержаться от смеха. Вдосталь налюбовавшись ими, я направился к конспиративной квартире нашего кружка. Проходя по соседней улице, я поднял глаза, чтобы удостовериться, выставлен ли в известном окне дамский зонтик - знак, что все обстоит благополучно, так как при малейшей тревоге его должны были убрать.

Зонтик оказался на месте. Однако, зная, что жандармы, прослышавши об употреблении революционерами сигналов, нередко подвергали тщательному осмотру окна и после ареста ставили все, что там было, на прежнее место, я не удовлетворился этим и пошел. Опять покруживши немного, я добрался до одного местечка, где был уверен найти точные указания, над которыми полиция была не властна, если б даже и пронюхала про наши хитрости. Место, куда я вошел, было то, куда, по народному выражению, сам царь пешком ходит.

Там, в заранее условленном уголке, должен был находиться едва приметный значок, менявшийся каждое утро, а в особенно тревожное время и два раза в день.

Елисеев Анатолий Викторович. Городок

Значок был на месте и гласил, что опасности никакой. Всякое сомнение у меня исчезло. Однако, так как "справочное бюро", как мы шутя называли этот пункт, было в версте расстояния от конспиративной квартиры и, идя оттуда, можно было как-нибудь попасться на глаза шпиону, я решил удостовериться по пути, что за мной не следят. Навстречу мне шла незнакомая очень красивая дама. Когда она поравнялась со мной, я стал пристально оглядывать ее, а когда она прошла, повернулся и посмотрел ей вслед.

За мной не было ни души. В это время я находился всего в двух шагах от цели своего путешествия. Спокойно поднявшись по лестнице, я позвонил особенным образом.

Комната была полна народу. На простом деревянном столе стояло несколько бутылок пива и две тарелки: Значит, я попал кстати. Это была одна из маленьких пирушек, которые "нигилисты" позволяют себе изредка в виде отдыха от нервного напряжения, в котором они принуждены жить постоянно. На этот раз праздник был устроен по случаю приезда Осинского. Его самого, однако, там еще не. Компания была в превосходном настроении, и меня встретили самым дружелюбным образом, несмотря на мое самовольное нарушение "карантина".

Я всегда очень любил эти "пирушки", веселее и оживленнее которых трудно себе что-нибудь представить. Все собравшиеся здесь были люди нелегальные, за которыми числилось немало всяких "грехов". Каждый имел на поясе кинжал и заряженный револьвер и был готов, в случае внезапного нападения, защищаться до последней капли крови.

Но, привыкши жить постоянно под дамокловым мечом, они в конце концов переставали думать об опасности. А быть может, что эта опасность именно и придавала их веселью такой бесшабашно-удалой характер. Всюду слышался смех, громкий говор, шутки. А по углам расположились пары, тихо беседовавшие между собой: От времени до времени можно было видеть традиционную церемонию немецкого брудершафта.

Выборность и поставление обществом священника восходит, на первый взгляд, к традициям древнеапостольских времен. Но, с другой стороны, общество, община — это уже далеко не собрание верных первохристианской Церкви, а именно мир — земщина, купец, ктитор, боярин, сельский сход.

Миряне, решающие и направляющие церковную жизнь, не представляют собой литургическую полноту церковного собрания и не имеют благодатных даров управления Церковью.

Это управление Церковью в пределах приходской общины может принадлежать только священнику, в своем лице представляющему единственного канонического главу любого прихода, — епископа местной Церкви. Церковная жизнь, отмечает такой знаток русской истории, как В. Епископ — чаще политическая и слишком далеко отнесенная от реальных нужд своего стада фигура.

Это говорит только о глубоком неблагополучии тогдашнего церковного устроения. Мир, община, городское вече на правах хозяев выступали защитниками своего клира как он незаконных, так и от вполне законных притязаний владыки. Однажды архиепископ Геннадий посетил Псков, когда у него было немирно с псковской паствой. Псковичи запретили троицким соборным — Ред. С XVI века все громче раздаются жалобы представителей высшей духовной иерархии на недостаток благочиния и упадок грамотности в среде приходского духовенства.

Бесплодная борьба с бесчинием духовенства московской епархии заставила митрополита Феодосия отказаться от кафедры в году. Об отвращении к грамотности и о полном невежестве людей, ищущих звания священнослужителей, горько сетует архиепископ Новгородский Геннадий. Те же жалобы повторились на Стоглавом соборе в году.

Собор прямо заявил, что к его времени дело еще ухудшилось: Примечательно в этой связи, что старые русские святцы, то есть списки почитаемых Церковью святых, содержат в себе представителей практически всех сословий: Федотов отмечает два имени святых иереев: Максима Тотемского и Симеона Малопинежского, но первых был юродивым и к тому же не канонизирован, а второй принял схиму перед смертью и, следовательно, вошел в святцы в числе преподобных.

С определенной натяжкой к чину святого священноиерея можно было бы отнести прп. Варлаама Керетского, но он причислен к лику святых не собственно за пастырскую деятельность, а за ту меру покаянных подвигов, которые понес после совершенного тягчайшего преступления. Святые же являются во много прямым отрицанием мира, то есть жизни народа, к которому они принадлежат Тем не менее, бюрократизация Церкви внутри государственного механизма посредством надстраивания поверх христианского бытия всевозможных органов управления, усложнение епархиального административного аппарата, мелочный надзор и канцелярщина — сыграло, от обратного, свою положительную роль.

Может быть, впервые за всю свою историю Русская Церковь, не вполне по своей воле и, скорее, принудительно, оказалась в таких условиях, когда смогла прочувствовать и осознать себя как единое тело, как многообразный, сложный и цельный организм, достойный великой империи и великой страны. Русская Церковь принесла себя в жертву Империи, и эта жертва, вызывавшая столько критики и обвинений со всех сторон, становится понятной только лишь теперь, когда не осталось почти никаких следов от самой Империи.

Ее предшественники — Киевская Русь, а позже Московское государство — не были нациями в полном смысле этого слова, поскольку населявшие их восточные славяне не осознавали свою этническую или национальную в отличие от религиозной идентичность. Большинство жителей России даже в середине XIX века не воспринимали себя русскими.

Как ни странно это может показаться на первый взгляд, отмечает Г. Федотов, но в бюрократической России, западнической по своей культуре, русская святость пробуждается от летаргии XVII века. Как будто удушливая теплица бытового православия была для нее менее благоприятной средой, чем холод петербургских зим. Наряду с неповторимым типом духовного руководителя — старца, формируется в синодальную эпоху самобытный тип русского приходского батюшки.

В лучших своих образах этот, во многом безвестный и собирательный образ, находит свое высшее выражение в лице прав. Иоанна Кронштадтского или отца Георгия Косова. Священник — самоотверженный, послушливый, ненадмевающийся, терпеливый работник на ниве Божьей, в своем лице, в опыте, в делании — выступает последней скрепой той духовной, нравственной трещины, которая все более неумолимо разламывает огромную, такую, казалось бы, несокрушимую страну.

Все последние предреволюционные годы в Церкви и обществе идет лихорадочный и уже никуда не поспевающий процесс реформирования церковной жизни и, в частности, ее приходской составляющей. Собираются всевозможные собрания, комиссии, присутствия; составляются многочисленные проекты, которые бурно и горячо дебатируются в церковном и не только церковном обществе.

Подобно гласу вопиющего в пустыне, доносятся из исторического прошлого г. Из этого можно заключить, — отмечает архимандрит Константин Зайцев— что вопрос этот не жизнью был поставлен, а из угасающей жизни вытекал.

Тут-то и обозначилось, как вообще трудно юридически уловить и в правовую форму уложить явление русского прихода! Приход наш есть живое тело, не только не исчерпываемое формулами юридически-организационными, но и не укладывающееся в них по самой природе. Заозерский находчиво привлекает к суждению о приходе материал богослужебный: Это и место совершения богослужения, это и община христиан, в нем собирающаяся.

Это — клир и миряне, объединенные храмом. Священник в духовной жизни русской деревни. О возрождении приходской жизни. Без указания места издания. Серафим Владимирович Юшков Труды выдающихся юристов. Преславский и Александровский уезды. Россия и русские глазами американского психоаналитика: В поисках национальной идентичности: Каждый прихожанин имеет своей обязанностью участвовать в богослужении, регулярно исповедоваться и причащаться, соблюдать каноны и церковные предписания, совершать дела веры, стремиться к религиозно-нравственному совершенствованию и содействовать благосостоянию прихода.

Живая связь есть духовное притяжение, вбирание личности в единое тело Церкви, глава которого — Христос. И связь эта, если она настоящая, подлинная, есть принадлежность каждого из нас ко Вселенской Церкви посредством живой связи с приходом, то есть местным приходским церковным собранием.

Закон Любви. Как жить по-православному

Будучи связаны с приходом, приходской общиной и церковью, мы связаны с Христовой Церковью в полноте Святого Духа. Эту нераздельную слитность можно рассмотреть на примере воды. В воде, если она чистая, не видно каких-либо составляющих элементов, она однородна, и мы не можем сказать, что она состоит из капель только потому, что она разбрызгивается каплями.

Так же и единство Церкви, которая не состоит из приходов, — Церковь едина. Но приходы, как множество капель, сливаются в единое целое Церкви, не распадаясь обратно на капли, поскольку, разбрызгиваясь осколками и разлетаясь от Церкви, они бы теряли с ней единство.

Поэтому приходы внутри Церкви, а Церковь внутри приходов. В старину, согласно тем значениям, которые усвоялись словам, — храм, богослужение, церковное собрание понимались как место схождения людей во едино, как при-ход людей на служение Богу, на молитву, на предстояние пред лицом Бога.

Иной человек может быть очень занят на службе, находиться в постоянных разъездах и командировках и тем не менее быть хорошим семьянином, любящим мужем, примерным и заботливым отцом. А иной может все дни напролет проводить в семье в состоянии злобы и взаимного отчуждения. Приход и прихожане это не готовая категория, образующаяся по мановению волшебной палочки, едва стоит произойти юридической регистрации церкви в каком-нибудь месте, городе или селе.

При всякой действующей церкви — приход находится в динамическом становлении, в реализации потенциальных составляющих, в преодолении отрицательной инерции. В динамическом становлении находится и всякий прихожанин — как человек Церкви, как чадо Церкви, как верных Христова стада.

Нельзя просто стать прихожанином — добраться до какой-то условной границы авторитетности, влиятельности в приходском сообществе и стать в силу этого прихожанином. Приходская жизнь как жизнь в Церкви есть дело веры, как сама вера есть дело спасения.

И спасение, в следовании за Христом, в общем союзе Крестной ноши Спасителя, есть труд и подвиг. На труде и подвиге — личном, в своей душе, в своей жизни, и в обществе — в осуществлении приходского служения, единства, братского делания — строится действительная реальность православного прихода.

Приходская церковь, как нередко выходит на практике, превращается в подразделение церковной организации, где осуществляют свое профессиональное служение клирики в соответствии с буквой типиконов, правил и предписаний вышестоящего начальства. В свою очередь, прихожанами являются люди, которые ходят в церковь вообще, — в эти выходные в храм Трифона-мученика, а в другой раз в Александровскую или Казанскую церковь… Ходят вообще, значит, не при-ходят никуда конкретно, не составляют часть целого, не совокупляют собой целое данного приходского организма.

И бывает так, что есть храм, есть священники даже несколькодьякон, певчие, пономари, есть люди, молящиеся в храме, — а прихода. Люди порхают от храма к храму, от батюшки к батюшке, от престола к престолу. И везде им хорошо, но нигде их.

Сomedy Woman - Один день из жизни совковой семьи

Годы большевистских гонений и запретов заморозили почти на век развитие приходского вопроса. И столетие спустя Святейший Патриарх Алексий II говорит очень важные слова, которые еще предстоит наполнить жизнью: Именно поэтому активизация приходской жизни предполагает возгревание соборных начал в жизни прихода, включая деятельность под руководством настоятелей приходских собраний и приходских советов.

К нему однажды обратился одни брат с вопросом: Вот первый, основной завет, подлежащий исполнению рачительнейшему в современных условиях: Москва, августа Старец, как отмечает прот. Ясно, что такой руководитель не мог назначаться, а избирался свободно ищущим духовного руководства.

Так, авва Исаия говори: Греческая Церковь сохранила эту крайность и доныне. В каждый округ назначается духовник из монахов; во время, назначенное для исповеди, он объезжает свой округ и принимает на исповедь.

У нас, в России, вначале не было монастырей, поэтому духовничество поручалось не монахам, а белому духовенству, однако в Древней Руси, как говорит профессор Е. Когда появились монахи, то и у нас вошло в обычай поручать дело духовничества иеромонахам, которые жили при приходских церквах и объезжали селения для исповеди желающих, но у нас никогда власть вязать и решить не принадлежала исключительно монаху.

И белое, и черное духовенство пользовалось равным правом отпускать грехи кающимся. Нельзя установить точно, но с очень давнего времени у нас, в России, каждый священник есть в то же время и духовный отец, имеющий право принимать на исповедь. С развитием на Руси монастырского жительства начался расцвет старчества и духовничества, а может быть, древний дух восточного старчества по преимуществу перешел именно в русские монастыри.

Это не могло не влиять и на духовника в миру — белого священника. Идеал русского священника-духовника был идеал монашеский, старческий. А когда началось процветание русских монастырей и старчества в них, тогда идеал этот в миру не только не изменился, а еще более окреп.

Концевичаэлементы старчества можно уже усмотреть в харизматических явлениях первых веков христианства.

  • БЕЛГОРОДСКАЯ ОБЛАСТЬ

Эти харизматические явления, как говорит проф. Смирнов, повторялись среди древнего монашества, и старцы были носителями этих харизм — особых даров Св. Духа, подаваемых человеку непосредственно от Бога по личной заслуге. Нравственно бытовые отношения старца и ученика — духовного отца и духовного сына — очень скоро и рано выработались внешне и внутренне в прочную и стройную систему, окрепли в монастырски-бытовую форму.

Древнейший старец как позднейший духовник принимал исповедь и покаяние. Старец обычно принимали исповедь инока по всем грехам, начиная с мимолетного помысла, слегла возмутившего монашескую совесть, и кончая смертным грехом. За иной канонический грех древняя Церковь подвергала виновного сначала отлучению, а затем публичному покаянию. Каким же путем совершился переход старчества в духовничество, то есть превращение монастырского института в общецерковный и сближение старческой исповеди с сакраментальной?

Начало этого явления мы можем уловить в Византийской Церкви только со времени гонения Льва Армянина на иконопочитателей, когда монастырские старцы были признана официально Константинопольским патриархом Никифором Исповедником как законные совершители таинства покаяния, наряду с епископами и пресвитерами.

Мера вызвана была нуждами времени: Православию грозила опасность, и оно опиралось на содействие наиболее ревностных защитников иконопочитания — монахов, главным образом на студитов. Будучи местной, эта мера пролагала путь к вытеснению белой иерархии из покаянной практики на всем Православном Востоке и на долгое время, что произошло уде после эпохи Вселенских соборов.

В течение Х-XII веков тайная исповедь окончательно завоевывает господствующее положение, вытеснив исповедь публичную и покаяние по канонам. Затем эта церковно-бытовая форма почти целиком повторилась в позднейшем духовенстве. Классические примеры такого приготовления можно видеть в житиях прп. Антония резко делится на две половины, границе который служить возраст в 55 лет. Время от ранней зрелости до этого возраста было временем приготовления, когда он все дальше удалялся от мира, отступая вглубь пустыни.

Двадцать лет протекли у уединенном затворе без единой встречи с людьми. Когда ему исполнилось 55 лет, друзья не смогли долее сдерживать свое любопытство и нашли. Антоний вышел из затвора и во вторую половину своей долгой жизни, не оставляя пустынножительства, сделал себя легко доступным для всех, так что, по словам св. Афанасия в жизнеописании прп. Заметим также, что прп. Антоний был простым монахом и никогда не был рукоположен в священный сан.

Серафим прошел подобный путь. Шестнадцать лет жил он обычной монастырской жизнью: После этого он удаляется на двадцать один год в уединение с почти полным безмолвием.

В течение первой половины этого периода он жил в лесной лачуге; тысячу дней он провел на пре и тысячу ночей — на камне в непрестанной молитве.